February 28th, 2014

Таможню и налоговую возглавят западные менеджеры, – Яценюк

Арсений Яценюк, председатель фракции партии "Батькивщина", 27 февраля 2014 года пообещал, что налоговую и таможенную службы возглавят люди с западным опытом, западным образованием, которые работали в западных компаниях.
И кто бы это мог быть?
А вот ещё интереснее цитата: "Министерство доходов и сборов будет ликвидировано"- сказал Яценюк в комментарии журналистам в четверг, 27 февраля. По его словам, налоговую и таможню возглавят люди, которые еще не работали в этой системе! (http://news.bigmir.net/ukraine/796710-Ministerstvo-dohodov-i-sborov-bydet-likvidirovano---Yacenuk-)

Вспомним ещё одно событие: Неизвестные ограбили Музей истории Киева на улице Богдана Хмельницкого. Как сообщили корр. ИТАР-ТАСС в столичном управлении культуры, из фонда пропали скульптура и фарфоровая посуда XVIII века.
Если кто-что-то ещё ограбит, например в музеях, то на границе нужен будет всего лишь метр свободного прохода. Западные менеджеры помогут доставить это в нужные места - Сотбис, Кристи, Британский музей, а оттуда - даже метопы с Парфенона не отдадут никогда.

Как будет происходить работа "западных менеджеров" можно себе представить по уже имеющимся в истории примерам.

«Самое прекрасное в этой войне — это то, что мы уже никогда не отдадим то, что взяли...»
Так думали фашистские «ценители искусства» и фотографировались на память с «трофеями»


Во время Великой Отечественной воины гитлеровцы на временно оккупированной советской территории разрушили и разграбили 427 музеев: в России —173, на Украине—151, в Белоруссии — 26, в Литве —15,
Эстонии —26, Латвии —30, в Карелии — 2, в Молдавии — 4.

Ну и цитата из книги "Осталось только на фотографиях" Е. Левит. Издательство "Планета" Москва 1978 год
"Киевский музей западного и восточного ис­кусства стал вскоре одним из крупнейших в нашей
стране. В нем хранились коллекции античного искусства, искусства Западной Европы и искусства Востока. Его собрания италь­янской, французской и голландской живописи и графики XIV—XVIII веков считались одними из наиболее интересных в Европе. Вместе с другими музеями города Киевский му­зей западного и восточного искусства был пол­ностью разграблен гитлеровцами. А ведь это был один из первых художественных музеев, созданных при Советской власти. Он был открыт в 1919 году. Основу его фонда обра­зовали национализированные частные собрания и коллекции, добровольно переданные в музей деятелями культуры и искусства России и Украины.
Фашисты, вступив в город, закрыли все музеи и, отсортировав экспонаты, принялись свозить их в специальное хранилище для последующей от­правки в Германию.Collapse )

Художник К. Коровин о революции 1917 года. Обещали одно, получили другое

ОКТЯБРЬ
Государь отрекся. В управление страной вступило Временное Правительство. Назначались выборы в Учредительное собра­ние. Вся Россия волновалась. Везде были митинги, говорили без конца.
Шаляпин пришел ко мне взволнованный
-Ерунда какая-то идет. Никто же ничего не делает. Теляковского уже нет. Почему, в сущности, он уволен? Упра­вляющий - Собинов! Меня удивляет, зачем он пошел? Он ар­тист. Управление театрами! Это не наше дело. Хора поет по­ловина. В чем дело, вообще? Я не понимаю. Революция. Это улучшение, а выходит ухудшение. Молока нельзя достать. По­чему я должен петь матросам, конным матросам? Разве где-нибудь есть конные матросы? Вообще, знаешь ли, обалдение.
-Ты же раньше жаловался, Федя, что "в этой стране жить нельзя", а теперь недоволен.
   -То есть, позволь, но ведь это не то, что нужно.
-    Вот-вот, каждый теперь говорит, что все не так, как бы он хотел. Как же всех удовлетворить?
Вспыхнуло октябрьское восстание. Шаляпин был в Москве и приходил ко мне ночевать. Был растерян, говорил:
-    Это грабеж, у меня все вино украли.
-    Равенство, понимаешь ли! Я должен получать, как решил какой-то Всерабис, 50 рублей в день. Как же? Папиросы стоят две пачки 50 рублей. Никто не может получать больше друго­го. Да что, они с ума сошли, что ли, сукины дети. Этот Васька Белов пришел ко мне поздравлять с революцией. Я говорю:
-Что ты делаешь?
-Заборы, - говорит, - разбираю.
-Зачем?
-Топить.
-Сколько ты получаешь?
-Как придется, - говорит. - Я то разбираю, то продаю. Вот, прошлый месяц 85 тысяч взял.
-Я к Луначарскому - а он мне: "Я постараюсь вам приба­вить, вы только пойте на заводах, тогда будете получать паек". Да что они, одурели, что ли?
-А что же Горький-то, Алексей Максимыч? Ты бы с ним поговорил.
-Я и хочу ехать в Петербург. Там лучше. У Алексей Максимыча, говорят, в комнатах поросята бегают, гуси, куры. Здесь же жрать нечего. Собачину едят, да и то достать негде. Я во­обще уеду за границу.
-Как же ты уедешь? А если не пустят? Да и поезда не ходят.
-То есть - как не пустят? Я просто вот так пойду, пешком.
-Трудновато пешком-то... да и убьют.
-    Ну, пускай убивают, ведь так же жить нельзя?.. Это отку­да у тебя баранки?
На столе у меня лежали сухие баранки.
-    Вчера с юга приехал Ангарский. Я делал ему иллюстрации к русским поэтам, так вот дал мне кусок сала и баранки.
Шаляпин взял со стола баранку, отрезал сала и стал есть.
-    А знаешь, - сало хорошее, малороссийское.
В это время пришел доктор Иван Иваныч. На шинели док­тора были нашиты для застежек большие крючки. На застеж­ках привешены были грязные мешки. В одном - картошка, в другом - мука, морковь. А мясо - ребра конины - висело тоже на крючке - грязное, завернутое в рваную тряпку.
-    Откуда ты? - спросил Шаляпин.
-    Да вот, в Лихоборах был, под Москвой. Достал кое-что, а то есть нечего. В кармане масло растаяло.
Иван Иваныч стал бережно вынимать пальцами из кармана кусочки масла и раскладывать на бумаге.
-Все потихоньку покупаешь, торопишься. Боятся прода­вать, запрещено, убьют. В овраге, в кустах дали, на виду не­льзя.
-Это что же такое? - сказал Шаляпин, смотря вопросите­льно на меня и Ивана Иваныча.
-    Что же, Федор Иваныч, ведь вы же радовались.
-Да ведь радовался! Это же все не то. А сколько же ты заплатил за это?
-Что заплатил? Пальто женино отдал, да платье шерстя­ное. Что заплатил? Мужики уже не берут денег. За полпуда муки, да две щепотки соли - золотой браслет женин отдал тре­тьего дня.
На другой день Шаляпин уехал в Петербург.
Вскоре я получил от него письмо. Он звал меня в Петербург и прислал мандат на проезд, подписанный Зиновьевым.
Но в Петербург я не поехал, а спасаясь от голода, прожил зиму в Тверской губернии, где был хлеб.
В это время объявили НЭП, т.е. новую экономическую по­литику, и я вновь переехал в Москву.
Сразу открылись магазины и торговля. На рынке появилось все.
Шаляпин тоже был в Москве. У него жил актер Мамонт Дальский.
Однажды утром Дальский явился ко мне на квартиру. На пороге крикнул:
-    Вот он!
С ним ввалилась целая толпа вооруженных людей в шляпах, в пиджаках, опоясанных портупеями, на которых висели сабли разных видов, с винтовками в руках.
Перед этой невероятной толпой Мамонт Дальский, встав на одно колено, с пафосом кричал:
-    Вот он! Мы приехали к нему. Он наш. Если он хочет пить шампанское, то мы разрешаем ему пить шампанское. Мы анархисты. Мы не запрещаем личной жизни человека. Он сво­боден, но мы его арестуем сегодня... Вы должны ехать с нами к одному миллионеру, который устроил в своем доме музей. Желает укрыться. Мы просим вас поехать и осмотреть карти­ны, - имеют ли они какую-нибудь художественную ценность или нет.
Меня окружили анархисты. Повели по лестнице вниз, усади­ли в автомобиль. Дальский сел со мной, его странные спутни­ки - в другие машины.
Меня привезли на Москва-реку, в дом Харитоненко.
Картины были развешаны во втором этаже особняка.
Дальский спросил:
-    Ну, что?
-    Это картины французской школы барбизонцев, - ответил я. - Это Коро, это Добиньи.
Один из анархистов, по фамилии Ге, кажется, тоже артист, подошел вплотную к картинам, прочитал подпись и сказал:
-    Верно.
В это время внизу на дворе раздались крики, звон разбивае­мых бутылок. Анархисты разбивали погреб и пили вино.
Вдруг со стороны набережной раздался треск пулеметов. Дальский бросился на террасу сада и бежал. За ним - все дру­гие. Я остался один.
На улице некоторое время слышался топот бегущих людей. Потом все смолкло.
Я вышел - вокруг уже не было ни души.
Дома я застал Шаляпина. Он весело хохотал, когда я ему рассказывал о происшествии.
-    Я не знал, что выйдет такая история. Ведь это я сказал Дальскому, что ты можешь определить ценность картин.
Мне показалось, что я живу в каком-то огромном сумасшед­шем доме.


А.М.Горький и А.В.Луначарский. Москва. Фотография, 1929 г.


ОТЪЕЗД
Вскоре меня вызвал Луначарский.
-Вы устали от революции, я понимаю. Вам следует уехать за границу. Конечно, мы не можем предоставить вам для это­го средства.
-Но у меня ничего нет, - ответил я. - Деньги сейчас ничего не стоят. Да у меня их и взяли. А что было из ценных вещей, того мало...
Он пожал плечами.
Через некоторое время я получил через контору государ­ственных театров паспорт, но решил все же оставаться в Рос­сии. Мне трудно было расстаться с моим деревенским домом и садом, хотя многое в нем уже было разграблено.
Федор Иванович все время пребывал в полном недоумении. Часто ездил в Кремль, к Каменеву, Луначарскому, Демьяну Бедному. И приходя ко мне, всегда начинал речь словами:
-В чем же дело? Я же им говорю: я имею право любить мой дом. В нем же моя семья. А мне говорят: теперь нет собствен­ности - дом ваш принадлежит государству. Да и вы сами тоже. В чем же дело? Значит, я сам себе не принадлежу. Представь, я теперь, когда ем, думаю, что кормлю какого-то посторонне­го человека. Это что же такое? Что же, они с ума сошли, что ли? Горького спрашиваю, а тот мне говорит: погоди, погоди, народ тебе все вернет. Какой народ? Крестьяне, полотеры, дворники, извозчики? Какой народ? Кто? Непонятно. Но ведь и я народ.
-Едва ли, - сказал я, - ты помнишь, Горький как-то гово­рил у меня вечером: кто носит крахмальные воротники и галстухи - не люди. И ты соглашался.
-    Ну, это так, не серьезно...
Он помолчал и заговорил вновь:
-Пришли ко мне какие-то неизвестные люди и заняли поло­вину дома. Пол сломали, чтобы топить печку. В чем же дело?.. Если мне не нужны эти портки, - показал он на свои панталоны, - то что же будут делать портные? Если я буду жить в пещере и буду прикрывать себя травой, то что будут делать рабочие? Трезвинский говорит в Всерабисе: "Дайте-ка мне две тысячи рублей в вечер, как получает Шаляпин, я буду петь лучше его"... Вино у меня из подвала украли, выпили и в трактир соседний продали...
-Посмотри, пожалуйста, - Шаляпин показал в окно, - пу­стые бочки везут в одну сторону, а другие ломовые везут та­кие же бочки в другую сторону. Смотри: глобус, парты шко­льные - это школа переезжает. Вообще, все переезжают с од­ного места на другое. Точно кто-то издевается. Луначарский говорит, что весь город будет покрыт садами. Лекции по вос­питанию детей и их гигиене будут читать... А в городе бутыл­ки молока достать нельзя... Вообще, каждый день говорит речи, все обещает, а ему кто-то крикнул: "Товарищ Луначар­ский, вы хоша бы трамвай пустили...". Пойдем, послушай, на Дмитровку, Маяковский мне сказал, там А. какая-то, у нее на квартире ресторан. Там все есть. У ней чекисты едят.
Действительно, столы в зале у А. были накрыты белыми скатертями; великолепный фарфор, изысканный завтрак; ко­ньяк и вина. За столами сидели люди в галифе и тужурках, ранее никогда не виданные. Хозяйка, красивая женщина, села с нами и сама стала потчевать Шаляпина.

http://allpainters.ru/cache/portrait-of-chaliapin-1921_thumb_medium580_0.jpg
Константин Коровин. Портрет Ф. И.Шаляпина.  1921

Выходя, Шаляпин сказал:
-    Как это странно. Рестораны закрыты, а ей разрешается.
По улице шли люди, неряшливо одетые, мрачные, расте­рянные. У некоторых были мешки за плечами. Шли, пытливо оглядывая встречных, как бы желая что-то узнать. В глазах -какой-то испуг и недоумение. Солдаты шли мрачные и уже не лущили подсолнухов. Вывески магазинов были сорваны. Мо­сква имела вид разгромленный. Ни одного знакомого лица. Большие дома были все с разбитыми стеклами, булочные -пусты <...>.
На углу дома большой плакат-воззвание: "Жертвуйте на бо­льных туберкулезом детей". На площади - толпа солдат. Один из них держал речь:
-    Когда мы с ими братались, то хорим: "Мы свово Миколая убрали, когда же вы, хорим, свово Вильхельма уберете?" А они нам хорят: "Как так, хорят, его уберешь, он нам всем го­ловы поотвертает".
-    Здорово! - сказал Шаляпин и рассмеялся.
На стенах висели печатные плакаты, большие портреты Троцкого, Карла Маркса, Ленина. У Театральной площади валялся распухший труп лошади. Охотный ряд был пуст.
Вернувшись ко мне на Мясницкую, мы увидели, что вход с улицы забит досками. Ко мне подошел в военной фуражке ко­мендант дома Ильин. Шинель его была опоясана ремнем, на котором висел большой наган. Он посмотрел на нас серыми пьяными глазами и сказал охрипшим голосом:
-    Все, все к чертовой матери! К матери, к матери, к мате­ри!.. Вот, товарищ Коровин, пришлось дверь забить, со двора ход. Ей-ей, воры, все воры, ей, ей! Дома денег держать не­льзя. Куда деться? Веришь ли, прячу под камень, а то - в по­мойку... У жены шубу украли, а сегодня самовар. Куда де­ться? В воротах конвой поставил. Нет - ушли, сволочи, с дев­ками в дровах прячутся...
Когда мы пришли к себе, то увидели, что пол покрыт водой. Вошедший следом за нами Ильин сказал:
-    Видите - что делают сволочи! Кран не закрыли, трубы полопались, вода-то и прет. Инженера расстреляли, а Дьяч­ков, сволочь, - куда ему! Он инженеру гаечки подавал. А я, говорит, я-все! Вот, и возьми его! Морду пойду набью.
-А вы кто будете? - спросил он Шаляпина.
-Это Шаляпин, певец, - ответил я.
-    Шаляпин? Ишь ты! Ах, товарищ Коровин, ежели бы сей­час свисток на фабрике у Эйнема. Все бы бросил - ушел. Я ведь бисквиты заваривал. Вот он меня любил. Эйнем-то. В праздник сто целковых золотом. Первый мастер я был. Ну-ка, где теперь бисквиты? Собачину ем. Хочешь, я вам самогону принесу? Давай деньги. Достану.
-Доставай, - сказал Шаляпин.
-Смотри, только не скажи, а то к стенке поставят.
-В чем же дело? - по привычке спросил Шаляпин. - Что за чепуха идет?..
-А ты не пей, Федя, самогону, - сказал я, - ослепнуть можно.
-    Почему же он пьет и не слепнет?
Ильин вернулся. В руках он держал большую миску с зерни­стой икрой, а из-за пазухи вынул бутылку с самогоном. Шаляпин выпил и сказал:
-    Это настоящий самогон. Не денатурат. - И жадно стал есть ложкой зернистую икру из миски.
Шаляпин ночевал у меня. Постель его была почти рядом с моей. Нас разделял ночной столик, на котором стояла лампа. Было темно. Я проснулся ночью от крика:
-    Они! Они! А-а-х! Они!
И почувствовал, что по ногам моим кто-то бьет кулаками.
В темноте я ничего не мог разобрать и стал шарить под по­душкой револьвер. Он все не попадался под руку. Тогда, защи­щаясь, я стал отмахиваться кулаками и наконец по ком-то попал.
-    А-а-х! - крикнул около меня Шаляпин.
Я нащупал лампу и повернул выключатель. В комнате нико­го не было.
Шаляпин стоял около моей постели и задыхаясь говорил:
-О-ох! Что такое? Рабочие напали... и впереди он с палкой. Это тот, которого я убил на Кавказе.
-Что с тобой, Федя? - спросил я. - Я думал, что на нас напа­ли. Хорошо, что я не нашел револьвера...
Я уже не тушил электричества и перешел спать на диван в другую комнату.
Утром я еле ходил, так болели у меня ноги. А у Шаляпина затек один глаз. Это я, защищаясь, нечаянно задел его.
На другой день ночью повторилось то же самое. Шаляпин буйствовал во сне и кричал:
-    Они! Они! Бей их!
В этом кошмарном видении, защищаясь от мнимых врагов, Шаляпин расшиб себе руку.
Я не пострадал, так как на этот раз предусмотрительно лег в другой комнате.
Однажды утром к моему дому на Мясницкой подъехал гру­зовик. В нем были солдаты. Молодой человек в военной фор­ме позвонил, спросил Шаляпина. Оба о чем-то долго гово­рили.
Шаляпин пошел одеваться и сказал мне:
-Едем!
-Куда? - спросил я.
-В банк на Никольскую.
На Никольской - Шаляпин, молодой человек и я вошли в банк.
Вскоре молодой человек крикнул солдатам:
-    Сюда!
И солдаты стали выносить на грузовик небольшие, но тяже­лые ящики, держа их вчетвером.
Погрузка длилась довольно долго. Мне надоело ждать Ша­ляпина и я ушел...
Он не пришел в тот день ко мне. А через день я узнал, что он уехал в Петербург и я долго ничего о нем не слышал.
А через некоторое время жена его, навестив меня, сказала, что он уехал на немецком пароходе из Петербурга за гра­ницу...
Каждую ночь ко мне приходили с обыском какие-то люди. Одни говорили, что они печатники, другие от Всерабиса. Уви­дав как-то на комоде у меня бронзовые часы "Ампир", дело­вито унесли в другую комнату. Художник Горбатов что-то за­писывал и авторитетно разъяснял мне, что это музейные цен­ности и что они принадлежат народу.
Однажды архитектор Василий Сергеевич Кузнецов, заси­девшись поздно у меня и боясь возвращаться домой, - на ули­цах грабили, - остался ночевать.
Ночью, в четыре часа, раздался звонок. Кузнецов, одетый в егерскую фуфайку и кальсоны, отворил дверь.
Ввалилась толпа матросов с винтовками. Один из них спросил:
-Золото у вас есть, товарищ?
-Золото, - рассмеялся Кузнецов, - есть... в нужнике. Я тоже вышел к матросам.
Один из них сказал:
-У вас, говорят, товарищ Коровин, Шаляпин был. Мы его петь к нам хотели позвать... Вот, видать, что вы нас не бои­тесь. А то куда ни придем, все с катушек падают, особливо барыни.
-Бзура, - обратился он к другому матросу, - съезди, подбо­дри-ка белужки с хренком, да балычка захвати, да Смирновки не забудь. Угостим товарища Коровина.
Он пристально посмотрел на Кузнецова и, обернувшись ко мне,сказал:
-    Да ты врешь... Ведь это Шаляпин...
Кузнецов, который был огромного роста, от души смеялся. Матросы нашли стаканы, налили водки и пили.
-    Вот это, товарищи, это народ. Артисты, потому. Потом пустились в пляс, припевая:
Чики, чики, Щикатурщики...
Вдруг - переполох.
-    Едем! - вскричал вбежавший матрос. - Едем скорей, Пе­тровский дворец грабят.
-    Ах, сволочи! Прощай...
На ходу один приостановился перед Кузнецовым и погрозил кулаком:
-    А врешь, ты - Шаляпин! Погоди, попадешься на узкой до­рожке. Царю пел, а матросам не хочешь!.. - и побежал вслед за остальными.
Месяца через два после отъезда Шаляпина ко мне пришел какой-то красивый человек с наганом за поясом и, затворив двери, тихо сказал:
-    Я вас знаю, а вы меня не знаете. И не надо. Поезжайте за границу и скорей. А то не выпустят. Послезавтра выезжайте. Я вас в вагоне увижу.
Я поехал к Малиновской, которая управляла государствен­ными театрами. Она мне сказала;
-    Поезжайте. Вам давно советовал Луначарский уехать.
На Виндавском вокзале меня, сына и жену посадили в вагон с иностранцами.
Проехав несколько станций, я увидал того человека, кото­рый у меня был утром. Он не показал вида, что меня знает.
Наступила ночь. Мой неизвестный благодетель подошел ко мне и наклонившись тихо сказал:
-    Какие у вас бумаги?
Я отдал ему бумаги, которые у меня были.
-    Не выходите никуда из вагона.
Недалеко от границы он позвал кондуктора и тот взял наши чемоданы. Поезд шел медленно, и я заснул.
Когда я проснулся, чемоданы были снова на месте. Поезд подходил к Риге.
Я вышел на вокзал. Было раннее утро. Ноябрь. Я был в валенках.
Носильщик проводил нас пешком до гостиницы. Своего благожелателя я больше никогда не видал. А бумаги, взятые им у меня, нашел в Берлине, разбирая че­модан, под вещами, на дне.


В ДЕРЕВНЕ
Москва, зима, Кузнецкий мост, булочная Вартельс. 1917 год... Стекла выбиты, помещение пустует; торговля запрещена. На стене дома, где была булочная, висят большие плакаты - воз­звания в тоне благих поучений, как сохранить детей от тубер-. кулеза усиленным питанием...
Как раз перед булочной стоит на панели молодая, по виду интеллигентная женщина, с опухшим от голода лицом, робко озирается и предлагает маленькие, темные пирожки из ржа­ной муки.
Лоток ее с пирожками примостился тут же, на панели в гря­зи и рыхлом снегу.
Запертая булочная, голодное лицо женщины и эти жалкие пирожки, - как все странно противоречит воззванию о детях, какая химера и чушь, нелепость и бессердечие!
*    * *
Но толпа ничего не замечает.
Толпа торопится, спешит на бесчисленные заседания... Де­вицы и юнцы бегают с одного заседания на другое, с озабочен­ными лицами. Слушают, записывают чрезвычайно деловито, дружно аплодируют всем ораторам, что бы те ни говорили: одно или прямо противоположное - всему рукоплещут...
Как странно... Особенно странной кажется молодежь.
*    * *
У Дорогомилова моста я увидел, как две девушки и гимна­зист тащили на веревках сани.
На санях - плохо сколоченный ящик, из которого торчат ноги покойника. Молодежь весело волочит гроб на кладбище. Я справился о покойнике. Гимназист ответил с улыбкой:
- Хороним отца...
Что означает это веселое, это уверенное настроение моло­дежи? И как все они довольны! Учреждений образовалось много, всюду толпы служащих: все больше молодые девицы и молодые люди. И нравится им, что они служат, за делом пре­бывают, что к ним обращаются, просят их, умоляют, что они - власть. Нравится им, что они могут отказать, отменить, за­претить.
*    * *
Я пришел в некое хозяйственное учреждение просить дров, т.е. ордера на получение дров. Учреждение большое, занима­ет целый дом. Отделений много: я не знал, куда сунуться. В битком набитой посетителями комнате ном. 82-й, куда я, нако­нец, попал, насилу пробившись по коридорам, барышня ном. 82, выслушав меня, сказала:
-    Я вам дам записку в Центротоп. Это на Покровке... Вас зачислят в артель по разбору деревянных домов и заборов на окраинах Москвы, в порядке трудовой повинности...
И снова было видно, что барышне очень нравится ее служ­ба, и то, что вот она может изрекать эти высокие справедли­вости, т.е., что я должен работать по разборке домов и забо­ров и что выдадут мне за это груду мусора для топки.
Я попытался объяснить барышне, что мне не по силам такая работа: всю жизнь занимался другим, да и стар.
Она посмотрела на меня обиженно:
-    Вы отнимаете у меня время ненужными объяснениями. Я принимаю по делу. Большая очередь. Извиняюсь!
И ушла.
Все служили и все стали властью.
Никогда раньше я не видел в России таких самодовольных, надменных лиц, как в дни этого интеллигентского пустосло­вия и фальшивых свобод...
Племянник мой притащил мне дров и объяснил, что надо было обратиться прямо в "Комиссию деятелей культуры". Однако ночью все дрова у меня были украдены, и я стал то­пить мебелью, но я так мерз и голодал в погасшей Москве, что вскоре решил перебраться в деревню.
*    * *
В сугробах, далеко от Москвы, деревня была сущим раем. Тишина, лес в инее, одинокий огонек в избе.
Как был непохож этот глухой край на сумасшедшую Мо­скву!
Мирно мерцали звезды над огромным бором, когда, в ноч­ной темноте я подошел к моему дому в лесу.
Я зажег лампу, а старик-рыбак, живший у меня сторожем, поставил самовар. Севши со мною за стол, он спросил:
-    Правда, Киститин Лисеич, аль нет, - мужики бают, что из человечьей кожи в Москве сапоги шьют?..
*    * *
Деревенское утро солнечное. В окно я увидел идущих ко мне каких-то людей, по виду "товарищей". Когда они вошли, я спросил у каждого фамилию. Они ответили. Я вынул деньги и сказал:
-    Завтра приедет сюда из Москвы товарищ Кулишов. По­старайтесь встретить его. Вот деньги, надо подрядить под­воду.
Они взяли деньги и ушли. Эти люди с наганами у пояса ре­шили, что я тоже - некая власть. Их, вероятно, удивило то, что у меня не отбирают моего дома, и что на черной вывеске у входа написано: "Товарищи бандиты, не беспокойтесь, все уже ограблено". А над вывеской - красный флаг.
Эта вывеска и красная тряпка привлекали крестьян из сосед­них деревень к моему дому: они приходили судиться и жалова­ться на обиды, принося в дань яйца и масло. Все это отдавало какими-то давними временами. Я им отказывал. Но сколько я ни говорил крестьянам, что я вовсе не судья, - и не мое это дело, те не верили, только одно смекнули: взятка мала.

Через неделю ко мне шли уже целыми толпами со своими нелепыми просьбами: можно ли отнять коров у другой дерев­ни, так как в ней ртов меньше, или - можно ли рубить казен­ник и как делить нарубленное, потому что теперь он ихний. Другие же вступали в спор и говорили, что он "не ихний", а "наш".
Даже друзья мои из крестьян, соседи-охотники, и те измени­лись ко мне, и видели во мне какое-то особое начальство.
Старший в заградительном отряде солдат, проживавший на дороге, в доме лесничего, когда его спросили - "отчего не бе­рете дома Коровина? Он и лучше и больше дома лесничего", -ответил мужикам: - "Да поди-ка, возьми у него, он ленинский родственник..."
*    * *        i
Народ шел ко мне судиться, просить разрешений на лес, на отнятие лошадей, земли... А когда я отказывался брать хлеб, яйца или масло, - просители искренно обижались.
Гостивший у меня приятель Кулишов и тут нашелся. Он за­явил:
"По уставу центрального государственного трибунала профсоюза, приносимые в порядке товарообмена продукты подлежат конфискации на деньги, а потому получайте за про­дукты деньги"...
Кулишов говорил громко, без запинки. На мужиков это дей­ствовало и деньги они брали, приговаривая:
-    Ну, и барин, - башка, умственный, отчетливо говорит, ловко,деловой!
А цены за приносимое мужики назначали невероятно высо­кие. В то время ходили керенки. При переводе на золото, вы­ходило, примерно, так: десяток яиц - пять рублей. И все-таки то, что я платил деньги, повергало мужиков в грусть. Получа­лось так, что я не тот, как надо, и неизвестно, можно ли ру­бить казенник и грабить коров у соседей и у Никольской бары­ни. А у ней, у Никольской барыни, коров много, и куда ей столько,почто?


Валентин Серов. Портрет императора Николая II

Вечером зашли ко мне крестьяне-приятели, охотники, и зая­вили:
-    Мы знаем, что это господа все делают, нас за озорство учат, так им царь велел...
-    Царя нет, - сказал я им. - Он убит.
-    Да, что ты, Лисеич, чего нам ты говоришь? Вот, право, грех. Нет - знаем: жив, и в Аглии. Солдат надысь приходил -он в Аглии был с пленными. Так вошел к ним царь и сказал: "Поезжайте домой, и я, как народ поучат там, то посля прие­ду", - и по рублю серебряному дал. Солдат нам и рупь пока­зывал...
Странно было слушать это от еще нестарых и грамотных крестьян, не раз бывавших в Москве...
-    Вот бабушка революция все нам обещала отдать, - гово­рил один. - И товар, и лес, чтобы мы сами торговали, а не купцы. А вот ее боле нет и нам ничего нет. Господа все - кто, что. Кто тулуп надел, кто поддевку и все себе берут, а мужику опять ничего. А говорили - "подымайся, все получите, как господа в спинджаках ходить будете, сапоги, галоши, дарма", и учителка тоже говорила - "чай, сахар дарма". Вот! А теперь ничего нету...
Странно было слушать это, и как я ни старался объяснить, они не понимали. '
У них сидело там, внутри глубоко - галоши, спинжаки, чай и сахар дарма и жажда новой жизни: чтобы ничего не делать и быть, как господа. А когда я доказывал, что и доктор, и инже­нер, и начальник станции тоже работают, то один из них, опу­стивши голову, только рассмеялся:
-Ну, и работа! Вот пускай-ка пойдет покосить, узнает ра­боту.
-Он не крестьянин, - говорил я. - Доктор лечит, а другой инженер машину делает, вы на ней ездите.
-Нет, пускай-ка он сначала попашет, да посеит, а там де­лай, что хочешь. А то его корми. Пускай свое ест. Едоков-то много, а крестьянин всех корми...
-    Верно, - соглашались другие.
-    Мы-то ничего тебе, - говорили мне. - Тебе что, ты здесь приютился и живи. Мы тебя-то дарма прокормим. Только одно: ты все знаешь, а сказать не хочешь. Когда царь-то вер­нется? А то мы здесь без начальства друг друга косами запо­рем, вся начисто без народа Россия будет, только в лесу нешто кто спрячется, да волком завует...

(Журнал "Наше наследие" 1990 год, номер 2. Публикация и подготовка текста С. Бычкова и  И. Хабарова)