adamashek (adamashek) wrote,
adamashek
adamashek

Categories:

Непринцев Ю.М. - автор картины "Отдых после боя". Беседа с мастером



МЫ все хорошо знаем эту картину - "Отдых после боя" Ю. Непринцева. Она стала золотым фондом нашей истории запечатлённой в живописи. Так точно нам кажется уловил художник настроение солдат, их лица, позы, улыбки. Сам художник воочию наблюдал войну сражаясь за Родину. Сразу вспоминаешь Василия Тёркина из поэму Твардовского. Это он на картине, или похожий на него солдат. Художник работал на ней пару лет и выставил на Всесоюзной выставке в Москве, где ей по достоинству оценили и зрители и друзья по творческому цеху. За картину Непринцев получил Сталинскую премию и работа разошлась по Союзу в миллионах открытках, книгах и учебниках.
Картину , как ценный подарок вручили руководителю КНР Мао Цзэдуну. В 1953 году Юрий Непринцев пишет вторую авторскую версию картины для Георгиевского зала московского Кремля, а в 1955 году — третью версию для Государственной Третьяковской галереи. Пожалуй, эта самая популярная картина художника, хотя на тему войны он создал много произведений. Познакомится с некоторыми из них можно из статьи, когда-то опубликованной в журнале "Художник" №2 за 1989 год.

Беседа с мастером

Действительный член Академии худо­жеств СССР, народный художник СССР Юрий Михайлович Непринцев живет и работает в Ленинграде. Многие его жи­вописные и графические произведения посвящены событиям Великой Отечест­венной войны, участником которой он был. А его знаменитая картина «Отдых после боя» стала классикой советского искусства.
Ниже мы публикуем беседу нашего корреспондента с Ю. М. Непринцевым и отрывки из книги его воспоминаний, которая готовится к печати в издатель­стве «Художник РСФСР».



Непринцев Ю. Голова девушки. Набросок к картине "Памяти павших". Б., кар, 1967

- Как вы оцениваете ситуацию, сложившуюся сегодня в изобразитель­ном искусстве?

Несмотря на мой возраст, меня не может не беспокоить судьба совет­ского искусства, как оно будет даль­ше развиваться, кто и что окажет на это влияние. Думаю, не может не на­стораживать широкая (правда, толь­ко па первый взгляд) дискуссия, раз­вернувшаяся в печати. Появилась мас­са статей, направленных против реа­лизма, критикующих метод социалис­тического реализма. Достается и Ака­демии как хранительнице реалистиче­ских традиций. Мне представляется, что все выступления носят односто­ронний характер. На страницы газет и журналов фактически не попадает мпепие авторов, которые придержива­ются другой точки зрения, тех, кто пытается противостоять потоку порой злобных, а иногда и просто фальсифп цирующих действительность публика­ций. В статье Д. Сарабьянова в «Ли­тературной газете» (1987 г.) критиче­ские положения иллюстрировались подчас материалами, никакого отно­шения пе имеющими к Академии. Для знающего суть вопроса выводы автора просто неубедительны. Зато людей, ориентирующихся хуже, легко ввести п заблуждение, а таких среди читате­лей «Литературки» может быть нема­ло. Примерно подобного уровня и пла­на публикации А. Морозова, А. Камен­ского... Очень жаль, что мы, члены Академии, не получаем возможности высказать свои контраргументы и возражения в центральной печати, познакомить с ними широкий круг людей в период всеобщей гласности. Так что пастоящей дискуссии, к край­нему сожалению, не получается
В чем, по вашему мнению, при­чина подобного «крестового» похода против традиционной шкоды
Чаще всего Академию обвиняют в том, что она закоснела в своем тра­диционализме на уровне XIX века, причем относить русское искусство этого периода к категории второсорт­ного стало типичным. Но, прежде все­го, скажем, что это школа, давшая нам А. Иванова. К. Брюллова, В. Пе­рова, И. Крамского и всех передвиж­ников. И была она вовсе пе плохая, как кому-то хотелось бы, а высокого художественного уровня. Кроме того, в корне неверно отрицать достижения в развитии современной живописной системы, хотя порой оно шло слож­ными путями.
Кстати, идея перевернуть в искусст­ве все вверх ногами — не нова. Пос­ле подобных мероприятий в 20-х гг.


Ноябрь 1941 года. Из серии "Ленинградцы". Офорт с акватинтой. 1960 -1967.

И. Бродскому в свое время пришлось с огромными трудностями восстанавли­вать реалистическую школу. Был пол­ностью пересмотрен уровень знаний и подготовки тогдашних студентов Ака­демии. В результате часть пятикурс­ников была переведена на первый, а некоторые начинающие попали на тре­тий и четвертый курсы. При этом главным критерием являлись умение и возможность выразить свои мысли и чувства, т. е. то, что определяет со­держание искусства. И не будь при­нято таких решительных мер, пожа­луй, не было бы пыне в советской живописи целого ряда блистательных имен. Школа, реорганизованная под руководством Бродского, имела реалис­тическое направление и все-таки зна­чительно отличалась от существовав­шей при передвижниках.. Нельзя, ес­тественно, ставить знак равенства и с сегодняшним днем.
Постоянные нападки па Академию— не случайность. Те, кто превозносит сейчас «авангард», игнорируют все, кроме начертанных па их знаменах имен Малевича, Кандинского, Филоно­ва... Уничтожение же школы приве­дет к тому, что будущее нашего ис­кусства будут формировать эти люди по собственному усмотрению, по сво­им представлениям о ценностях ху­дожественных произведений. И нам опять придется ждать нового Брод­ского, и кто знает, как долго. Здесь уместно перефразировать слова Репи­на, сказанные по другому поводу. Он говорил о том, что некоторым деяте­лям просто необходимо свергнуть ав­торитет академического образования и поставить на освободившееся место дилетантизм, который дает широкий спектр исканий, чаще всего не приво­дящих к положительному результату. Эта мысль точно характеризует се­годняшнюю ситуацию. Отвергаются традиции, знание, логическое мышле­ние, наблюдение и изучение законов жизни и природы. Так рождается пол­ный произвол, возводящийся в пре­восходную степень. Чтобы подобного не произошло, я уверен, просто необ­ходимо сберечь школу, ибо истинное современное искусство питается из ее истоков.


Декабрь 1941 года. Из серии "Ленинградцы". Офорт с акватинтой. 1960-1967.

Кроме того, те наши искусствове­ды, которые склонны тянуться вслед за западными течениями модернизма, на этот раз, скажем прямо, припозда­ли. Действительно, в современном за­рубежном искусстве царит формализм, вернее, царил. Совсем недавно к нам в Академию художеств из Америки прислали фотографии рисунков и этю­дов, выполненных в хорошем реали­стическом стиле. Оказалось, что сту-депты одного из университетов пот­ребовали вернуть в учебное заведение профессоров, способных чему-то их на­учить, так как, по словам молодежи, ей надоело заниматься белибердой. Мы заключили соглашение о межву­зовском сотрудничестве, о проведении выставок учебных работ американ­ских студентов в Ленинграде и совет­ских за рубежом. Так что же получа­ется — па Западе уже одумались, а...
Да и у нас, удивительно, но факт, вопрос о «затхлости» школы муссиру­ется только некоторыми нашими кри­тиками по изобразительному искусст­ву. Мне пока не приходилось слышать высказываний о том, что в балете или музыке отпала необходимость в шко­ле. Учиться танцу начинают с русской классической школы. Методика, соз­данная Вагановой, существует до сих пор, и лучшие советские артисты ба­лета воспитаны именно на ее образ­цах. Все новации в балете так или иначе базируются на данной основе. А как постигается виртуозное владе­ние скрипкой? Если начинающий му­зыкант не умеет играть на инструмен­те, то никому в голову не приходит, что его не надо учить. В чем же осо­бенность изобразительного искусства? Ведь, по мнению части искусствоведов, прогресс здесь невозможен без полно­го уничтожения созданного ранее. А вот классический и современный балет прекрасно сосуществуют. Сколько лет ставится «Жизель», но никто не гово­рит, что спектакль устарел и что на сцене имеет право жить только нечто новое. К сожалению, наоборот, поста­новки, организованные в массовом порядке, забываются через год — два.
— Считаете ли вы обоснованными упреки в адрес изобразительного ис­кусства в том, что оно не слишком оперативно откликается на события современной жизни?
— Меня часто спрашивают, почему вы, художники, не откликаетесь иа злободневные темы, не создаете поло­тен, вызывающих такой же острый интерес, как некоторые работы кине­матографистов или литераторов? Что же, можно, конечно, изваять гигант­ского бюрократа или создать не усту­пающую ему по метражу мозаику, изображающую очередь. Но что де­лать с такими «шедеврами» через па­ру лет? Сбивать зубилом? Между про­чим, подобных веще! мы уже «натво­рили», и теперь они не несут уже ни смысловой нагрузки, ни декоративно-украшательской. Видимо, не надо то­ропиться запечатлевать па века все события без разбора, какими бы акту­альными они ни казались.


Непринцев Ю. С. Шурыгин, инженер зпаода "Электросила" Литография. 1969

Конечно, нельзя оставаться глухим к тому, что происходит в жизни стра­ны. Но нельзя решать философские и этические вопросы так «голо» и пря­молинейно, как это порой делается сейчас на сцене или в литературе. От­вечая на насущные проблемы обще­ства, надо создавать не однодневки на ту или иную тему, а подлинно глубо­кие произведения. Но это зависит уже от талантливости художника. Правда, различные произведения выполняют различные функции и относятся к разным категориям в искусстве. Напри­мер, я очень люблю творчество Кон­стантина Симонова. Во время войны не раз читал бойцам накануне боя стихотворение «Убей его». Тогда оно было необходимо нам, как воздух, а сейчас — не звучит, потеряло свою значимость в мирное время. Трилоги­ей же «Живые и мертвые» молодежь зачитывается н сегодня. Эта книга, как памятник о войне, не может не тревожить сердца.
Итак, нельзя смешивать функции различных жанров. Нельзя требовать от живописи и монументальной скуль­птуры того, что им не свойственно — сиюминутной публицистичности. Для этого существуют мобильные графи­ка, карикатура, плакат. Они-то пре­красно справляются со своими обязан­ностями, живо реагируют на все со­бытия. В живописных полотнах, где одно мгновение «застывает» надолго, не стоит делать временное явление содержанием картины. Такая тенден­ция, к сожалению, существует, и я считаю ее глубоко неверной. Все на­писанное должно быть продумано н прочувствовано, в противном случае художественное произведение не смо­жет воздействовать на зрителя, а зна­чит, нельзя рассчитывать на его эмо­циональное восприятие.
Существует ли, на ваш взгляд, критерий нравственности и безнрав­ственности в искусстве?
На такой прямой вопрос трудно ответить, но, безусловно, такой крите­рий есть — это чувства, которые про­буждает данное произведение. И глав­ное, какие они — низменные или вы­сокие? По-моему, это единственно пра­вильный критерий.
Кстати, меня очень беспокоит, что на эту тему много говорят. Часто вы­ходит человек на трибуну и начинает долго «распинаться» о морали, этике и прочих нравственных категориях, а через минуту после выступления у такого оратора подчас элементарной житейской порядочности не остается, речи в высоком «штиле» сменяют устройство личных дел, решение мер­кантильных интересов. Поэтому я бо­юсь людей, разглагольствующих о мо­рали и высоком искусстве. Ведь те, кто действительно живет по высоко­нравственным законам, об этом не болтают, для них просто естественно только так жить и работать.
Беседу вела Т. ПИЛЮГИНА

Из воспоминаний Ю. Непринцева

...Никогда не забыть раннего утра, когда был получен приказ и наша ро­та отправилась в поход. Было еще совсем темно, на площади Труда нас ждали пустые трамваи, мы размести­лись в них и двинулись, не зная, кро­ме командира роты, места нового на­значения. (Впечатления от этой поезд­ки на фронт на трамвае и легли в основу одного из сюжетов в моей се­рии офортов «Ленинградцы»). Мы до­ехали до последней остановки у Володарского моста, построились и пе­решли его. Я обернулся и увидел го­род, освещенный восходящим солнцем, заиндевевший, тающий в легкой дымке. И как-то защемило в горле от этой картины, от неизвестности, от проща­ния с городом, надолго ли?
Хотя стоял конец ноября, но зима была уже в полной силе. Шли мы ми­мо опустевших деревень, все время вдоль Невы, до того места (в районе Овцино), откуда уже отчетливо доно­силась пулеметная и ружейная стрель­ба. На левом берегу, за изгибом реки были немецкие позиции. Командир, боясь вести роту под обстрел, увел нас вглубь, от реки подальше. Теперь мы шли зимним лесом, порядком выдох­шиеся и, наконец, услышали команду: «Привал». В мое сознание сугубо го­родского жителя глубоко врезался своей необычайностью этот сказочно заснеженпый лес, нетронутый гладкий снег, измятый только там. где устрои­лись на привал бойцы: лапы елей с большими пластами чистого снега... И тишина. Особая тишина зимнего леса. Сидящие па снегу усталые люди: кто поправляет портянку, кто закручивает самокрутку из махорки, кто грызет сухарь или кусочек сахара. Это впечатление, видимо, долго таилось в моей памяти, и только значительно позже, после войны, возникло снова, войдя основным компонентом в мою картину «Отдых после боя».
...И еще одно мне запомнилось — это первое знакомство с поэмой Твар­довского «Василий Теркин». Смена полевого караула отдыхала на нарах в землянке, которая служила и «де­журкой» дежурного по части. Меня поражало сильное, удивительно эмо­циональное восприятие бойцами отрыв­ков или глав из поэмы, печатавшихся в центральной «Правде». Кто-то из красноармейцев хорошо читал очеред­ной отрывок. Я видел, как светлели лица уставших людей, какой дружный смех вызывали отдельные строфы. А время было суровое, скудный паек был сжат блокадой, голод в городе, а у многих там были близкие. И все это отступало при чтении «Василия Тер­кина», этого замечательного произве­дения о войне.
Мне часто приходилось приезжать в блокадный город, но первого свида­ния с ним в феврале 1942 года забыть просто нельзя. В тот приезд в Ленин­град я решил навестить своих друзей в Союзе художников. Не скрою, с вол­нением я шел к известному'зданию на ул. Герцена, 38. Заиндевевшие фасады, окна или выбиты, или заклеены кре­стами белой бумаги. Вот знакомый подъезд. Вхожу, холод охватывает ме­ня. Шинель, которая берегла меня в стужу этой зимы, здесь совсем пере­стает греть — так промерзло здание. Иду знакомым вестибюлем, поднима­юсь по широкой лестнице, потом кори­дором и на третий этаж в мастерскую В. Серова. Я неоднократно бывал в этой мастерской до войны, много было переговорено здесь об искусстве, неод­нократно смотрел многие работы Вла­димира Александровича. И вот вхожу. За эти месяцы я ничего не знал о жизни в Союзе художников — был в полном отрыве от Ленинграда. Показа­лись удивительно незнакомыми лица товарищей по искусству, которых дав­но не видел. Какие-то невероятные одеяния: кофты, башлыки, шарфы. Хотя в мастерской и было гораздо теп­лее, чем в коридорах,— топилась же­лезная печурка,-— но промерзшие и полуголодные люди кутались тогда во что возможно, чтобы сберечь тепло. Серов был в военной форме, в меховых унтах и меховой безрукавке, похудев­ший, но полный жизни и свойственной ему уверенности. И. Серебряный в углу рисовал какой-то эскиз к плакату. За время, что я был у них, заходили и В. Пакулин, причудливо закутанный так, что был виден только его острый нос: он ведь работал на улице, писал городские пейзажи, и Н. Павлов, худой, с неизменной своей прической под горшок, только покороче, чем до войны. Заходили В. Курдов и еще кто-то. Они стали расспрашивать меня о положении на фронтах, но что я мог им тогда рассказать, зная лишь ма­ленький отрезок фронта на Неве. Мог только подтвердить решимость отсто­ять Ленинград. Мне было ясно видно, что в этой мастерской находится штаб ленинградских художников, художест­венная жизнь не замерла, все полны творческих планов, люди работают не покладая рук. Все для фронта, все для победы! Живопись, плакаты, «Боевой карандаш»... Они считали себя мобили­зованными и, несмотря на труднейшие условия, отдавали все силы на борьбу против ненавистного врага. И мне ста­ло как-то обидно, что я не участвую в работе этого замечательного коллек­тива. Художники разных творческих почерков, не похожие один на друго­го, с разным пониманием живописи" объединились в общем устремлении.


Сентябрь 1941 года. Из серии "Ленинградцы". Офорт с акватинтой. 1960-1967.


Бойцы МПВО. Из серии "Ленинградцы". Офрт с акватинтой. 1960 - 1967

В дальнейшем я не раз бывал в Союзе художников, когда отбирали ра­боты для всесоюзной выставки «Фронт и тыл», когда работали над выставкой «Оборона Ленинграда». Но первое по­сещение не забудется, именно из-за этого чувства зависти, что художники делают такое нужное, огромное дело. После войны я узнал, что имя Серова упоминалось одним из первых в гит­леровских списках на уничтоже­ние.
...В 1943 году к нам в Ленинград приезжал от Главного политуправле­ния флота московский художник Б. Пророков... Интересовался, что мы делаем. Я как раз работал над листов­кой против Манергейма и финских фашистов. Никак у меня не получался сам Манергейм, да еще в карикатурном виде. Пророков сел и стал рисовать его голову... Лицо стало и характерно, и в то же время карикатурно. Вообще Пророков произвел на меня приятное впечатление: очень мягкий, с большим чувством юмора. Его рассказы были кратки и полны тонкой ироничности, я был очарован его непринужденно­стью.
В феврале 1943 года открылась в Доме офицеров выставка работ худож­ников Ленинградского фронта и худож­ников Балтфлота. Открытие происхо­дило в очень торжественной обстанов­ке, был издан каталог. Вот он лежит передо мной — реликвия военного вре­мени, маленький каталог, с перечнем работ авторов, с прекрасной статьей Бродянского, известного тогда журна­листа. Вообще это было целое событие в художественной жизни Ленин­града.
Помню, летом 1943 года зашел в на­шу «альма матер» — в Академию худо­жеств. Активная группа сотрудников во главе с архитектором В. Ф. Твелькмейером работала, охраняла здание, помогала различным военным учрежде­ниям, давала работы студентов во вре­менное пользование для украшения госпиталей и особенно военных домов отдыха.
Приняли меня радушно. Я получил разрешение подняться в парадные за­лы. Поразил вид этих пустых, почти полностью с выбитыми окнами залов. Стекла так и хрустели под ногами. В окна был виден, правее здания Се­ната, стоявший на приколе крейсер «Киров». Это было его постоянное ме­сто, но во время боевых стрельб он отходил от набережной на середину
Невы и вел огонь. Вот эти боевые зал­пы и были одной из причин того, что в наших прекрасных — «рафаэлевском» и «тициановском» — залах гулял воль­ный ветер... Сделанный мною тогда рисунок крейсера часто воспроизводил­ся в печати.
Как-то, уже в послевоенные десяти­летия, меня на одной из выставок в Академии художеств познакомили с еще молодой женщиной. Она хотела, чтобы я приехал к ним удостоверить, что копия моей картины «Отдых после боя», которая находится у них на даче, действительно мною авторизована. Я узнал, что это жена маршала Жуко­ва. Желание увидеть маршала, самого популярного военачальника Великой Отечественной, не дало мне возмож­ности отказаться, хотя я и знал зара­нее, что авторизованных копий всего две и они никак не могут находиться у Георгия Константиновича. Мы дого­ворились, что в любой удобный день за мной пришлют машину.
...Ехать надо было на дачу поблизо­сти от Москвы. Со мной был помощник президента Академии художеств Кру­тиков. Встретила нас жена маршала и девочка лет тринадцати, последняя его дочка. Меня провели через весь ниж­ний этаж в гостиную, где я увидел копию моей картины. И хотя на ней было выведено каллиграфически с ли­цевой стороны, что копию авторизовал такой-то, я с первого взгляда увидел, что моей руки там не было. Да и надпись об авторизации была сделана на живописном поле в углу. Я сразу заглянул на обратную сторону полот­на, там я ставил свою личную подпись в случае авторизации. Я об этом откро­венно и сказал жене маршала. Однако она гостеприимно усадила нас, и через минуту вышел Георгий Константино­вич, который опирался на ее руку. Меня поразили черты его лица. Сколь­ко раз я делал его портреты с фото­графий, и как он был сейчас похож и не похож. Тут же рядом стоял бюст Георгия Константиновича работы Е. Вучетича. Но надо сказать, видимо, Жуков очень изменился. Первые его слова были: «Да, мне пришлось про­вести самую страшную битву из всех моих сражений, я говорю о моей бо­лезни. Я вложил всю волю, чтобы по­бедить ее, и победил». Правда, правая рука была несколько малоподвижна, хотя он ей и двигал во время разгово­ра, но опирался на палку и жестику­лировал больше левой, держа правую на коленях. Вопрос о подлинности моей картины его, видимо, не волно­вал, но он сказал о ней несколько одобрительных фраз.
Два часа беседы протекли незамет­но. Он дал знак жене, она взяла один из экземпляров книги Георгия Кон­стантиновича, его «Воспоминания», сделала надпись, а сам Жуков поста­вил подпись, сетуя на непокорную пра­вую руку. Впрочем, подпись оказалась твердой и четкой. Вскоре мы распро­щались с хозяевами, провожали нас приветливо и принимали с русским гостеприимством. Я обещал Жукову свою монографию и хорошие репродук­ции и потом послал их ему.


Лето 1942 года. Из серии "Ленинградцы". Офорт с акватинтой. 1960 - 1967


Ю.Непринцев. Натюрморт. 1979 год х.,м.


Иллюстрация к "Морским рассказам" К. Станкевича. Черн. акв. 1951


В. П. Уварова. К.т. 1985.


Потрет В. М. Городецкого. Х., м. 1975

Это иллюстрации из журнала
----------------------------

Прочитав как тогда жители стремились отстоять свой город? об их героической работе и сопротивлении просто впадаешь в ещё больший ступор от того хамского опроса, что устроил Дождь о сдачи Ленинграда. Если б они устроили такой опрос тогда - их бы расстреляли. Кто они нам - эти работники Дождя - самые настоящие вредители и диверсанты, выражаясь военным языком. Пока у нас мирное время, однако у соседей вовсю звучат именно такие определения, так что ж не сказать нам их?
Какая разница между "деятелями культуры" тогда и сейчас. Вон Серова гитлеровцы хотели одного из первых казнить. Ну, а сегодняшним бы дали печенья и банку варенья. Противно. Они не стоят кисточки Серова или Непринцева. Лучше ещё раз вспомним о замечательном художнике, настоящем патриоте своей Родины.

----------------------------
Юрий Непринцев родился в дворянской семье в Тифлисе в 1909 году. Долго поступал в Академию. В то время она всё время реорганизовывалась. Учился у известного художника - Бродского, который заступился за своего ученика в связи с его "непролитарским" происхождением. Ученик, повторил судьбу своего учителя. Ю. Непринцева, как до него Бродского травили за тоже, за что перед этим хвалили. Это происходило при изменении политической конъюнктуры. Всё это можно прочесть здесь: http://neprincev.narod.ru/biografiya.htm
Приведу всего несколько фактов, которые мне показались важными в связи с предыдущей статьёй об это уважаемом художнике.
Во время блокады погибло много работ Непринцев в аспирмнтской мастерской Академии. Вместе с другими он подал заявление о зачислении в добровольцы и с группой художников из Союза рыл окопы под Ораниенбаумом».
В первые дни войны Ю. Непринцев вместе с архитектором М.К. Бенуа участвует в маскировке одного из заводов Ленинграда. С июля 1941 г. по октябрь 1942 г. он – командир взвода морской пехоты, который охранял дивизион дальнобойной артиллерии. С ноября 1942 г. до конца войны Ю. Непринцев – художник Политического Управления Балтийского Флота. Во время войны он не создавал картин и графических работ, посвященных боевым действиям и блокаде Ленинграда. Его интересовало то, с чем он сталкивался ежедневно, – люди, их характеры, темпераменты, настроение. Будучи командиром взвода, он писал карандашом небольшие портреты своих боевых товарищей – балтийцев. В Потуправлениии Балтийского Флота Ю. Непринцев вместе с другими художниками – В. Пророковым, В. Соколовым, С. Боимом – выпускал сатирические плакаты, объединенные общим названием «Балтийский прожектор». С 1941 по 1945 гг. Ю. Непринцев принял участие в восьми художественных выставках, в том числе, в знаменитой Всесоюзной выставке «Героический фронт и ты», состоявшейся в Москве в 1942 – 1943 гг.

Война закончилась, практически потерь не было кроме того, что после перенесенной в 1944 г. дистрофии и нервного истощения жена художника - М.А. Тихомирова навсегда потеряла свой замечательный певческий голос, которым очень гордилась, и возможность иметь детей. Вот такое оно - эхо войны.

Но художник продолжал напряжённо трудится. Вот что он пишет о своей самой известной картине сам: «Сюжет сам возник из живых воспоминаний военных лет: зимний лес, заснеженная поляна, группа бойцов, слушающих веселого рассказчика в короткий перерыв между боями. Когда я живо представил себе эту много раз виденную сцену, мне сразу вспомнился и всеобщий фронтовой друг – Василий Теркин. И заново плененный этим чудесным, глубоко правдивым образом, я не расставался с ним до конца работы над картиной…»

Ю.М. Непринцевым после войны были созданы более 300 законченных произведений. В 1961 - 1967 гг. он создает серию офортов под общим названием «Ленинградцы», которые завоевали искреннюю любовь блокадников. Все 17 графических листов были связаны общей темой и составляли единый стилистический ряд. Автор построил композиции офортов на контрасте черных и белых плоскостей, полностью проработав всю изобразительную поверхность, оставив чистым только светоносный слой бумаги. В каждом листе зрители до сих пор ощущают время и драматизм событий блокадной поры, внутреннюю эмоциональную напряженность.

..........Художник много работал в книжной иллюстрации. Им были оформлены роман В. Гюго «Труженики моря» (1951 г.), сборник рассказов Л. Соболева «Морская душа» (1958 г.), рассказы В.Г. Короленко «Дети подземелья», «Морские рассказы» К. Станюковича (1951 г.). Самой известными работами Ю.М. Непринцева в этой области стали его иллюстрации к книге А. Голубевой «Рассказы о Сереже Кострикове» (1949 г.), посвященной детству и юности С.М. Кирова.

В 90-ые годы его просто стали травить. Представляете! " Теперь" стало можно и ему не простили его успех. Его всенародно любимую картину.
В 1994 г. московская галерея «Риджина» приобрела у художника мозаику его работы «Метростроевцы». Каково же было удивление Юрия Михайловича, когда по телевидению прошла громкая рекламная кампания выставки «К.Звездочетова – Ю.Непринцева» под названием «Артисты – Метростроевцам». В небольшом зале галереи друг напротив друга висели мозаика и картинка-карикатура неизвестного Ю.М. Непринцеву Звездочетова. В центре зала бил фонтан с вином. Комментируя выставку, один из российских телеканалов заявил: «85-летний Юрий Непринцев на выставку не явился».
(Какая подлость.)

...В сентябре 1996 г. «тучи» вокруг Юрия Михайловича сгущаются и в институте им. И.Е. Репина: ему предлагают уйти на пенсию, он узнает, что, как в свое время было с И.И. Бродским, ведется агитация с целью не допустить запись студентов в его мастерскую.


Будучи в течение всей своей жизни нерелигиозным, неожиданно для окружающих Юрий Михайлович выражает пожелание поехать в Иерусалим, посетить христианские святыни. Впервые в жизни он читает Новый Завет. Некоторые евангельские сюжеты он сопоставляет со сценами из «Мастера и Маргариты» С.А. Булгакова и начинает писать картину «Шествие с Голгофы»: «И весь народ, сошедшийся на сие зрелище, видя происходившее, возвращался, бия себя в грудь». Пустынная Голгофа, три скорбных креста, возвращающиеся в Иерусалим свидетели свершившейся казни. На их лицах разные выражения – скорбь, растерянность, подавленность, ужас от последних слов Христа: «Или́, Или́! Лама́ савахфани́?» (то есть: Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?). На их лицах нет только радости. И при работе над этой картиной Мастер остался реалистом – все идущие с Голгофы были написаны им с одного человека – с его внука ( от сына первого неудачного брака). 20 октября 1996 г. у него на руках Мастер умер.
-----------------------
Светлая память ему и большое человеческое спасибо.
Tags: Ю. Непринцев, художник
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment